Культура, политика, экономика в появлении этнической общности, племени, нации
Именно племена в научной литературе обычно рассматриваются в качестве основного этнического подразделения первобытного общества. Однако в последнее время эта точка зрения нередко подвергается сомнению. В современной зарубежной литературе довольно широко распространено мнение, что племя — «вторичное» социальное явление, возникающее на поздних стадиях общественного развития в особых исторических условиях. Представление о сравнительно позднем возникновении племен встречается и в нашей научной литературе последних лет. В частности, А. А. Формозов полагает, что появление племени относится лишь к мезолиту, среднекаменному веку, начавшемуся на Земле примерно 12 тысяч лет назад. Еще более радикальна точка зрения археолога В. Ф. Геннинга, считающего, что племя вообще не является этническим формированием. Он ссылается на то, что в понятии племени определяющей является система организации власти.
Действительно, в племени, как правило, существует такая система. На этот широко засвидетельствованный этнографией факт обратил особое внимание Ф. Энгельс. Он, в частности, отмечал наличие у племени военачальника или верховного вождя, народного собрания, совета старейшин и т. п. Племя характеризуется также определенной общностью диалекта, общими религиозными представлениями (мифологией), обрядами и собственным именем.
Необходимо, однако, сразу же подчеркнуть, что в данном случае речь идет о племенах позднего первобытного общества. Но, как известно, в этнографической литературе племенем подчас именуют также общности, еще не являющиеся социальными организмами. Примером могут служить австралийские племена. Представляя собой совокупность экзогамных родов или групп, связанных общими чертами культуры и сознанием общего происхождения, такие племена обычно не имеют единых органов власти. Ссылаясь на это, а также на некоторую неустойчивость подобных образований, отдельные исследователи предпочитают обходиться без употребления термина «племя» в суждениях об австралийских этнических общностях. Но, думается, нет все же оснований отказываться здесь от старой терминологии. Правда, это всего лишь племена-этникосы, не превратившиеся еще в племена-этносоциальные организмы. Однако нам ведь точно известно, что такие превращения возможны. Так, у некоторых австралийских племен уже появились подобия общеплеменных советов, составленных из главарей отдельных родов, и общеплеменные главари, власть которых еще основывалась преимущественно на личном авторитете, но уже становилась наследственной.
Таким образом, племена-этникосы, очевидно, представляют раннюю стадию племенной организации. Но когда они впервые возникли? По-видимому, эти своеобразные этнокультурные единицы (можно именовать их предплеменами) появились еще в эпоху мустье, у неандертальцев.
Много четко очерченных археологических культур известно для позднего палеолита, например, среднеднестровская на Русской равнине, крепская, виллендорфская и павловская в Центральной Европе, группа памятников типа Париальо в Испании ит. д. И представляется заслуживающим внимания мнение, что, вероятно, каждая из этих археологических культур принадлежала одной этнической общности-племени, так как для отдельной общины территория такой культуры (50-150 километров в поперечнике) слишком велика. Общины, насколько мы можем судить, занимали площадь, меньшую, в 5-10 раз. Но то были скорее всего лишь племена-этникосы. Видимо, племен как развитых социальных организмов, имевших четкую структуру, племенной совет, вождя и т. п., ни в позднем, ни тем более в среднем палеолите не было.
Интересные соображения по рассматриваемой проблеме были высказаны С. А. Арутюновым. Он напоминает о том факте, что именно с сапиентацией (процессом формирования людей современного вида) совпал переход людей по крайней мере на значительной части территории Евразии на относительно оседлый образ жизни. Его возможность обеспечивалась охотой на крупную дичь. Эта оседлость создала возможность для появления брачной системы, при которой два рода обменивались женщинами. Интересно его мнение (основанное на подсчетах археологов), что расстояние между соседними коллективами в таких объединениях родов «можно ориентировочно оценить примерно в 40—50 км». Поскольку это и диаметр основной охотничьей территории, постольку в целом данное объединение должно было охватывать площадь около 100 километров в поперечнике, близкую по своим масштабам к средним показателям той территории, на которую простирались отдельные археологические культуры верхнего палеолита. С. А. Арутюнов рассматривает указанные образования в качестве «единственных этнических единиц» того времени.
При решении вопроса об этнических подразделениях эпохи мезолита, среднекаменного века, важно учитывать те огромные перемены, которые произошли в условиях жизни людей в эту эпоху. Уже в конце позднего палеолита в Европе и Азии исчезли или резко сократились в числе мамонты, шерстистые носороги, гигантские олени и другие крупные животные. Это было обусловлено скорее всего климатическими изменениями, но частично, вероятно, и деятельностью самих людей. Позднее, около 7 тысяч лет назад, под влиянием изменений климата вымерли гигантские сумчатые в Австралии и гигантские млекопитающие в Америке.
суббота, 19 мая 2012 г.
вторник, 1 мая 2012 г.
Ступени происхождения родового имени башкирского народа
Ступени происхождения родового имени башкирского народа
Все народы мира состоят в родстве: биологическом, языковом, культурном. Но степени такого родства бывают разными. На примере башкир можно проследить линии родства близкого и дальнего. . При этом, прежде всего, можно использовать такую разновидность лингвистических данных, как имена групп, составляющих народ, — этнонимы.
Башкиры, как, впрочем, и некоторые иные народы, смогли пронести ч/з столетия и даже тысячелетия наименования своих и старинных, и относительно поздних родоплеменных объединений.По видимости, практически все народы когда-то делились на процесс родов и племена. Мы знаем, что это относится и к жителям Древней Руси, и к древним франкам, и к индейцам, жившим у американских Великих озер. От самого слова "род" произошли русские слова "родня, родственники" ит. д., так как род и объединял родню, близкую и дальнюю. Однако не всюду дожили процесс родов и племена до времени, когда их наименования сумели записать. А вот у башкир это удалось сделать. Мало того, благодаря замечательным башкирским легендам и преданиям мы знаем даже, сколько главных родов было в Башкирии до монгольского завоевания и как они назывались.А наименования, данные племенам, родам и группам, на которые делятся процесс родов, - вещь надежная, их куда сложнее сменить, чем фамилию. Живет род - живет и его имя, полученное сто, и триста, и немало сотен лет тому назад.А уж по имени нередко возможно выяснить и то, когда оно возникло и по какой причине оно именно такое, какое есть.Р. Г. Кузеев составил из племенных, родовых и внутриродовых имен подлинную лестницу в прошлое собственного народа. Лестницу из семи ступеней. Каждая размерами в целые столетия. В собственной научной работе исследователь, конечно же, заявляет не о лестнице и ступенях, а о лингвистических пластах в этнонимике башкир.Вот наиболее к нам близкий из них, верхняя ступень лестницы, пласт, который автор назвал Поволжско-Среднеазиатским. Многие из его имен знакомы даже человеку, никогда специально не интересовавшемуся не только лишь историей Башкирии, но еще и вообще историей. Все это кажется удивительным, и все-таки в общем не так уж удивительно. Не удивляет ведь нас распространенная российская фамилия Калмыков.Однако нужно все-таки помнить, что м/у фамилией и родовым названием - разница огромная. У рассийских Калмыковым или Калмыком по прозвищу и основателем фамилии Калмыковых когда-то мог стать и потомок осевшего на новой земле калмыка, и просто российский человек, побывавший в Калмыкии и поразивший по возвращении оттуда соседей рассказами про диковинную чужую страну. Даже мужчина с чертами лица, которые казались его односельчанам калмыцкими, мог получить такое прозвище. Хотя, нет смысла перечислять все возможные случаи. Важно, что русские Калмыковы совсем не непременно происходят от калмыков.На башкирские земли приходили в XVI-XVIII веках представители массы народов Средней Азии, Поволжья, Урала. Сюда перебирались и отдельными семьями, и группами, и родами. Посему и приняли отдельные родовые объединения башкир имена целых народов, живущих за сотни, а то и за тыс. километров, что в количестве основателей подобных крупных семей и родов были как раз калмыки, узбеки, каракалпаки, татары и т. д
Все народы мира состоят в родстве: биологическом, языковом, культурном. Но степени такого родства бывают разными. На примере башкир можно проследить линии родства близкого и дальнего. . При этом, прежде всего, можно использовать такую разновидность лингвистических данных, как имена групп, составляющих народ, — этнонимы.
Башкиры, как, впрочем, и некоторые иные народы, смогли пронести ч/з столетия и даже тысячелетия наименования своих и старинных, и относительно поздних родоплеменных объединений.По видимости, практически все народы когда-то делились на процесс родов и племена. Мы знаем, что это относится и к жителям Древней Руси, и к древним франкам, и к индейцам, жившим у американских Великих озер. От самого слова "род" произошли русские слова "родня, родственники" ит. д., так как род и объединял родню, близкую и дальнюю. Однако не всюду дожили процесс родов и племена до времени, когда их наименования сумели записать. А вот у башкир это удалось сделать. Мало того, благодаря замечательным башкирским легендам и преданиям мы знаем даже, сколько главных родов было в Башкирии до монгольского завоевания и как они назывались.А наименования, данные племенам, родам и группам, на которые делятся процесс родов, - вещь надежная, их куда сложнее сменить, чем фамилию. Живет род - живет и его имя, полученное сто, и триста, и немало сотен лет тому назад.А уж по имени нередко возможно выяснить и то, когда оно возникло и по какой причине оно именно такое, какое есть.Р. Г. Кузеев составил из племенных, родовых и внутриродовых имен подлинную лестницу в прошлое собственного народа. Лестницу из семи ступеней. Каждая размерами в целые столетия. В собственной научной работе исследователь, конечно же, заявляет не о лестнице и ступенях, а о лингвистических пластах в этнонимике башкир.Вот наиболее к нам близкий из них, верхняя ступень лестницы, пласт, который автор назвал Поволжско-Среднеазиатским. Многие из его имен знакомы даже человеку, никогда специально не интересовавшемуся не только лишь историей Башкирии, но еще и вообще историей. Все это кажется удивительным, и все-таки в общем не так уж удивительно. Не удивляет ведь нас распространенная российская фамилия Калмыков.Однако нужно все-таки помнить, что м/у фамилией и родовым названием - разница огромная. У рассийских Калмыковым или Калмыком по прозвищу и основателем фамилии Калмыковых когда-то мог стать и потомок осевшего на новой земле калмыка, и просто российский человек, побывавший в Калмыкии и поразивший по возвращении оттуда соседей рассказами про диковинную чужую страну. Даже мужчина с чертами лица, которые казались его односельчанам калмыцкими, мог получить такое прозвище. Хотя, нет смысла перечислять все возможные случаи. Важно, что русские Калмыковы совсем не непременно происходят от калмыков.На башкирские земли приходили в XVI-XVIII веках представители массы народов Средней Азии, Поволжья, Урала. Сюда перебирались и отдельными семьями, и группами, и родами. Посему и приняли отдельные родовые объединения башкир имена целых народов, живущих за сотни, а то и за тыс. километров, что в количестве основателей подобных крупных семей и родов были как раз калмыки, узбеки, каракалпаки, татары и т. д
суббота, 21 апреля 2012 г.
Проблемы происхождения народов Кавказа и Закавказья
Проблемы происхождения народов Кавказа и Закавказья
Кавказ — один из тех регионов нашей страны, которые лучше всего исследованы и антропологами, и археологами, и лингвистами, и историками, и этнографами. Он примыкает к району, где возникли древнейшие государства нашей планеты, и частично входил в их состав и подвергался их влиянию. Кавказ с его географическим положением между Европой и Азией бесчисленное множество раз оказывался местом встречи рас и народов, регионом бурного взаимовлияния и взаимопроникновения культур и взаимодействия языков. Антропологи полагают, что Кавказ был одним из важнейших очагов расообразования. Лингвисты связывают с Кавказом происхождение нескольких групп языков. На Кавказе часто скрещивались пути народов, вышедших даже из весьма далеких от него Центральной Азии и Центральной Европы, не говоря уж о пришельцах с более близких территорий.
Собранные на Кавказе материалы использованы в ряде исторических концепций, привлекающих внимание научного мира.
Известные по Кавказу факты могут служить важным подтверждением представлений об общих закономерностях развития самых различных исторических явлений, встречающихся по всему миру.
Участвовали в обсуждении: М. Г. Абдушелишвили, антрополог; С. А. Арутюнов, энтограф; Г. Б. Джаукян, филолог;
О. М. Джапаридзе, археолог и историк; С. Т. Еремян, Н. Ю. Ломоури — историки.
Кавказ — один из тех регионов нашей страны, которые лучше всего исследованы и антропологами, и археологами, и лингвистами, и историками, и этнографами. Он примыкает к району, где возникли древнейшие государства нашей планеты, и частично входил в их состав и подвергался их влиянию. Кавказ с его географическим положением между Европой и Азией бесчисленное множество раз оказывался местом встречи рас и народов, регионом бурного взаимовлияния и взаимопроникновения культур и взаимодействия языков. Антропологи полагают, что Кавказ был одним из важнейших очагов расообразования. Лингвисты связывают с Кавказом происхождение нескольких групп языков. На Кавказе часто скрещивались пути народов, вышедших даже из весьма далеких от него Центральной Азии и Центральной Европы, не говоря уж о пришельцах с более близких территорий.
Собранные на Кавказе материалы использованы в ряде исторических концепций, привлекающих внимание научного мира.
Известные по Кавказу факты могут служить важным подтверждением представлений об общих закономерностях развития самых различных исторических явлений, встречающихся по всему миру.
Участвовали в обсуждении: М. Г. Абдушелишвили, антрополог; С. А. Арутюнов, энтограф; Г. Б. Джаукян, филолог;
О. М. Джапаридзе, археолог и историк; С. Т. Еремян, Н. Ю. Ломоури — историки.
вторник, 10 апреля 2012 г.
Историческая память народа: легенда, былина, миф
Историческая память народа: легенда, былина, миф
Выводы лингвистических исследований нередко вступают в противоречие с археологическими материалами и письменными источниками соседних народов. Так, словарь праславянского языка рисует нам общество более социально развитое, чем данные раскопок и сообщения римских и византийских историков. И восстанавливаемый учеными словарь праиндоевропейского языка также показывает, что говорили на нем в более структурированном обществе, чем то, о каком сообщают археологи, судя по материалам памятников пяти, шеститысячелетней давности.
Нередко с данными антропологии, а то и с материалами лингвистики и археологии спорит и историческая память народа, закрепленная в так называемых этногенетических преданиях. Почти каждый народ умеет сберегать предания о своем происхождении. До появления письменности они передаются из уст в уста. Затем их хранит уже книга. Устная же историческая память народа может проникать в далекое прошлое. Своеобразный рекорд тут поставили полинезийцы. Они помнили наизусть имена своих предков на протяжении по крайней мере последних двух тысяч лет. Жители Маркизских островов умели пересказать свою генеалогию на протяжении ста пятнадцати поколений!
Впрочем, как известно, самая хорошая память имеет свои недостатки. История с полинезийцами показала, что ученые могут быть введены в заблуждение даже такими сказаниями, которые как будто заслуживают самого полного доверия. Последовав за полинезийскими преданиями, рассказывающими о том, как великие тихоокеанские мореплаватели заселяли свои острова — один за другим, причем заселенный первым остров — прародина — был покинут ради новых земель еще двадцать веков назад, исследователи приняли за начало колонизации Полинезии ее теперешними обитателями примерно рубеж нашей эры. Между тем, как показали в конце концов раскопки, праполинезийцы появились на своем «Многоостровье» примерно на тысячу лет раньше. Выяснилось, что на самые первые сорок поколений великих мореплавателей памяти не хватило даже у полинезийцев. Но и две или две с небольшим тысячи лет — фантастически большая «глубина веков» для устной памяти, особенно когда она хранит массу конкретных деталей истории, от тысяч имен действующих лиц до сотен тысяч названий островов, мелей, гор, рифов — вплоть до названия лодок, на которых предки путешествовали с острова на остров.
Обычно, однако, предания куда менее точны и детальны, хуже того, при передаче из уст в уста история, условно говоря, имеет свойство преображаться в литературу, пусть устную, и изменяться уже по ее законам. Вот пример. Русские былины — тоже ведь предания о деяниях предков. Былины донесли до нас из X века образ Владимира I по прозвищу Красное Солнышко, первого киевского великого князя, принявшего христианство. Но по законам развития фольклора на этот образ оказались перенесены черты еще не одного и не двух киевских князей — и не только киевских, — а события, с которыми имя Владимира I связано в былинах, на самом деле происходили не только в его время.
Так, богатыри Владимира сражаются с татарами, на самом деле пришедшими на Русь спустя два с лишним столетия после его смерти. Владимир Мономах, внук византийского императора, победитель половцев, гроза западных соседей, на время собравший под свою власть раздробленную уже Русь, в московской исторической традиции именовавшийся царем (московская и российская корона — шапка Мономаха. а не чья-нибудь еще!), практически целиком слился для народа, судя по былинам, со своим тезкой прадедом.
Но мало и этого. Фольклор не случайно называют концентрированным выражением народной мудрости. Фольклор и мифология не просто включают в себя рассказ об исторических памятных событиях, но производят среди этих событий отбор. Есть вещи, которые народ «не хочет» помнить.
Уж на что, кажется, былинную фигуру представлял собой киевский князь Святослав Игоревич! Гроза Византии, победитель во многих сражениях, рыцарь, оставивший потомкам и гордые слова «мертвые сраму не имут», и память о честных предупреждениях противникам «иду на вы». А вот нет его в былинах, и все тут. Академик Б. А. Рыбаков объясняет это отрицательным отношением русского народа к дальним завоевательным походам, которыми заполнено княжение Святослава.
Владимир I в былины попал, но его завоевательные походы остались за их границами. Он выступает здесь как сторона обижаемая, как тот, на кого нападают, и только (вряд ли понравилось бы это самому воинственному князю Владимиру, немало досаждавшему своим соседям). Народ не одобрял агрессий даже «своего» владыки — и выразил это достаточно ясно. Отечественная исследовательница Р. С. Липец обращает внимание, что в эпосе самых разных народов, в том числе и кочевников, которых часто считают такими воинственными, нередко заметно осуждение даже положительных в общем героев, если они замышляют завоевания. И в результате фольклор, описывая войны, бывшие на самом деле завоевательными, изображает их сугубо оборонительными.
Это примеры того, как искажаются при передаче в эпосе и других видах фольклора исторические факты.
Выводы лингвистических исследований нередко вступают в противоречие с археологическими материалами и письменными источниками соседних народов. Так, словарь праславянского языка рисует нам общество более социально развитое, чем данные раскопок и сообщения римских и византийских историков. И восстанавливаемый учеными словарь праиндоевропейского языка также показывает, что говорили на нем в более структурированном обществе, чем то, о каком сообщают археологи, судя по материалам памятников пяти, шеститысячелетней давности.
Нередко с данными антропологии, а то и с материалами лингвистики и археологии спорит и историческая память народа, закрепленная в так называемых этногенетических преданиях. Почти каждый народ умеет сберегать предания о своем происхождении. До появления письменности они передаются из уст в уста. Затем их хранит уже книга. Устная же историческая память народа может проникать в далекое прошлое. Своеобразный рекорд тут поставили полинезийцы. Они помнили наизусть имена своих предков на протяжении по крайней мере последних двух тысяч лет. Жители Маркизских островов умели пересказать свою генеалогию на протяжении ста пятнадцати поколений!
Впрочем, как известно, самая хорошая память имеет свои недостатки. История с полинезийцами показала, что ученые могут быть введены в заблуждение даже такими сказаниями, которые как будто заслуживают самого полного доверия. Последовав за полинезийскими преданиями, рассказывающими о том, как великие тихоокеанские мореплаватели заселяли свои острова — один за другим, причем заселенный первым остров — прародина — был покинут ради новых земель еще двадцать веков назад, исследователи приняли за начало колонизации Полинезии ее теперешними обитателями примерно рубеж нашей эры. Между тем, как показали в конце концов раскопки, праполинезийцы появились на своем «Многоостровье» примерно на тысячу лет раньше. Выяснилось, что на самые первые сорок поколений великих мореплавателей памяти не хватило даже у полинезийцев. Но и две или две с небольшим тысячи лет — фантастически большая «глубина веков» для устной памяти, особенно когда она хранит массу конкретных деталей истории, от тысяч имен действующих лиц до сотен тысяч названий островов, мелей, гор, рифов — вплоть до названия лодок, на которых предки путешествовали с острова на остров.
Обычно, однако, предания куда менее точны и детальны, хуже того, при передаче из уст в уста история, условно говоря, имеет свойство преображаться в литературу, пусть устную, и изменяться уже по ее законам. Вот пример. Русские былины — тоже ведь предания о деяниях предков. Былины донесли до нас из X века образ Владимира I по прозвищу Красное Солнышко, первого киевского великого князя, принявшего христианство. Но по законам развития фольклора на этот образ оказались перенесены черты еще не одного и не двух киевских князей — и не только киевских, — а события, с которыми имя Владимира I связано в былинах, на самом деле происходили не только в его время.
Так, богатыри Владимира сражаются с татарами, на самом деле пришедшими на Русь спустя два с лишним столетия после его смерти. Владимир Мономах, внук византийского императора, победитель половцев, гроза западных соседей, на время собравший под свою власть раздробленную уже Русь, в московской исторической традиции именовавшийся царем (московская и российская корона — шапка Мономаха. а не чья-нибудь еще!), практически целиком слился для народа, судя по былинам, со своим тезкой прадедом.
Но мало и этого. Фольклор не случайно называют концентрированным выражением народной мудрости. Фольклор и мифология не просто включают в себя рассказ об исторических памятных событиях, но производят среди этих событий отбор. Есть вещи, которые народ «не хочет» помнить.
Уж на что, кажется, былинную фигуру представлял собой киевский князь Святослав Игоревич! Гроза Византии, победитель во многих сражениях, рыцарь, оставивший потомкам и гордые слова «мертвые сраму не имут», и память о честных предупреждениях противникам «иду на вы». А вот нет его в былинах, и все тут. Академик Б. А. Рыбаков объясняет это отрицательным отношением русского народа к дальним завоевательным походам, которыми заполнено княжение Святослава.
Владимир I в былины попал, но его завоевательные походы остались за их границами. Он выступает здесь как сторона обижаемая, как тот, на кого нападают, и только (вряд ли понравилось бы это самому воинственному князю Владимиру, немало досаждавшему своим соседям). Народ не одобрял агрессий даже «своего» владыки — и выразил это достаточно ясно. Отечественная исследовательница Р. С. Липец обращает внимание, что в эпосе самых разных народов, в том числе и кочевников, которых часто считают такими воинственными, нередко заметно осуждение даже положительных в общем героев, если они замышляют завоевания. И в результате фольклор, описывая войны, бывшие на самом деле завоевательными, изображает их сугубо оборонительными.
Это примеры того, как искажаются при передаче в эпосе и других видах фольклора исторические факты.
понедельник, 9 апреля 2012 г.
Язык как история народа
Язык как история народа
Лингвисты прослеживают происхождение и развитие языка на протяжении тысяч лет, находят в нем слова и грамматические конструкции из других языков, устанавливают, где и когда встречались народы. «Язык, язык! Это душа народов. В нем читаются их судьбы! » Так говорит в автобиографии один из подмастерьев «народа языкотворца» — французский поэт Пьер Жан Беранже.
И тут с поэтом целиком согласен ученый. Немецкий филолог и фольклорист XIX века Я. Гримм утверждал, что наш язык в то же время и наша история. Советский ученый В.И. Абаев по существу уточняет это определение, подчеркивая, что язык народа — это «его исторический опыт, обогащенный и зафиксированный в словах—понятиях и грамматических категориях». Человек не только выражает свои мысли с помощью слов; мы и мыслим словами, одними лишь словами, все вокруг нас названо, поименовано: и вещи, и явления природы, и действия. Но с другой стороны, в языке есть слова лишь для тех предметов, действий, событий, с которыми народ — носитель языка так или иначе знаком.
И значит, по словарному составу языка можно судить о жизни и быте народа. И не только о современных жизни и быте. В. И. Абаев, например, в работе «Осетинский язык и фольклор» продемонстрировал, как из языка народа действительно можно извлечь его исторический опыт. Осетины говорят на языке, родственном современному персидскому, таджикскому, афганскому. Соседи осетин — совсем на других языках — кавказских, тюркских. Откуда же в самом сердце горного Кавказа появился осетинский язык? Казалось бы, предки осетин должны были прийти на Кавказ с юго-востока, оттуда, где сейчас живут многие миллионы людей, говорящих на персидском, таджикском, афганском. Но анализ языка показывает, что предки осетин, которые принесли сюда иранскую речь, шли не с юга, а с севера. Это видно, например, по словам неиранского происхождения в сегодняшнем осетинском словаре. К их числу относятся названия граната и верблюда. У южных иранцев, естественно, есть собственные слова для обозначения этих дерева и животного. А осетинам пришлось для этой цели принять в язык чужие слова. Значит, их предки шли из мест, где граната и верблюда не знали. Надо ли доказывать, что такие места лежат к северу, а не к югу от Кавказа? Ирану, даже средневековому, хорошо знаком грозный хищник — лев. А осетины зовут его собственным словом, первоначально обозначавшим совсем другое животное, хоть и не хищное, но тоже грозное — зубра. Значит, не было на родине праосетин львов — иначе не произошло бы такой путаницы. (Кстати, аналогичная история произошла на Руси. Русское слово «слон» образовалось из пришедшего с востока названы льва — «арслан». Русские были тогда мало знакомы и со слоном, и со львом, и никто не заметил переименования.)
Итак, язык позволил уточнить путь праосетин. Может он указать и на образ жизни. Вот, например, слово «кочевать» в осетинском языке резко расширило свое первоначальное значение, стало понятием «жить». Ясно, что такое могло произойти лишь у предков—кочевников.
Когда пришли на Кавказ праосетины? И тут язык способен дать ответ. Они принесли с собой собственное название для железа, значит, переселение состоялось не раньше начала 1-го тысячелетия до н. э. — прежде железо было слишком плохо известно в древнем мире, и окраинный народ не стал бы придумывать для него имя.
Словарь отвечает на вопросы — умейте только задавать их. А история подтверждает эти ответы всем своим авторитетом. Она напоминает нам о ираноязычных скифах и сарматах Северного Причерноморья. В последние века до нашей эры и в первые века нашей эры скифо-сарматские племена глубоко проникли на Кавказ. Самый мощный из сарматских племенных союзов — аланы — распространил свое влияние от Молдавии до Закавказья (а часть алан во времена Великого переселения народов добралась и до теперешних Франции. Италии, Испании).
Скифы и сарматы явно «годятся» на роль прародителей осетин. Они были тоже ираноязычны, жили вначале к северу от Кавказа, в большинстве своем были кочевниками и т. д. Подходит? Подходит. Одна «беда»: очень похожи, с точки зрения антропологов, современные осетины на своих нынешних соседей, говорящих на кавказских языках, — чеченцев, кабардинцев, балкарцев, хевсуров.
Что поделаешь — данные антропологии, лингвистики, археологии и других наук, нередко вступают между собой в противоречие — и внутри каждой из этих наук, и на границах одной науки с другими.
Лингвисты прослеживают происхождение и развитие языка на протяжении тысяч лет, находят в нем слова и грамматические конструкции из других языков, устанавливают, где и когда встречались народы. «Язык, язык! Это душа народов. В нем читаются их судьбы! » Так говорит в автобиографии один из подмастерьев «народа языкотворца» — французский поэт Пьер Жан Беранже.
И тут с поэтом целиком согласен ученый. Немецкий филолог и фольклорист XIX века Я. Гримм утверждал, что наш язык в то же время и наша история. Советский ученый В.И. Абаев по существу уточняет это определение, подчеркивая, что язык народа — это «его исторический опыт, обогащенный и зафиксированный в словах—понятиях и грамматических категориях». Человек не только выражает свои мысли с помощью слов; мы и мыслим словами, одними лишь словами, все вокруг нас названо, поименовано: и вещи, и явления природы, и действия. Но с другой стороны, в языке есть слова лишь для тех предметов, действий, событий, с которыми народ — носитель языка так или иначе знаком.
И значит, по словарному составу языка можно судить о жизни и быте народа. И не только о современных жизни и быте. В. И. Абаев, например, в работе «Осетинский язык и фольклор» продемонстрировал, как из языка народа действительно можно извлечь его исторический опыт. Осетины говорят на языке, родственном современному персидскому, таджикскому, афганскому. Соседи осетин — совсем на других языках — кавказских, тюркских. Откуда же в самом сердце горного Кавказа появился осетинский язык? Казалось бы, предки осетин должны были прийти на Кавказ с юго-востока, оттуда, где сейчас живут многие миллионы людей, говорящих на персидском, таджикском, афганском. Но анализ языка показывает, что предки осетин, которые принесли сюда иранскую речь, шли не с юга, а с севера. Это видно, например, по словам неиранского происхождения в сегодняшнем осетинском словаре. К их числу относятся названия граната и верблюда. У южных иранцев, естественно, есть собственные слова для обозначения этих дерева и животного. А осетинам пришлось для этой цели принять в язык чужие слова. Значит, их предки шли из мест, где граната и верблюда не знали. Надо ли доказывать, что такие места лежат к северу, а не к югу от Кавказа? Ирану, даже средневековому, хорошо знаком грозный хищник — лев. А осетины зовут его собственным словом, первоначально обозначавшим совсем другое животное, хоть и не хищное, но тоже грозное — зубра. Значит, не было на родине праосетин львов — иначе не произошло бы такой путаницы. (Кстати, аналогичная история произошла на Руси. Русское слово «слон» образовалось из пришедшего с востока названы льва — «арслан». Русские были тогда мало знакомы и со слоном, и со львом, и никто не заметил переименования.)
Итак, язык позволил уточнить путь праосетин. Может он указать и на образ жизни. Вот, например, слово «кочевать» в осетинском языке резко расширило свое первоначальное значение, стало понятием «жить». Ясно, что такое могло произойти лишь у предков—кочевников.
Когда пришли на Кавказ праосетины? И тут язык способен дать ответ. Они принесли с собой собственное название для железа, значит, переселение состоялось не раньше начала 1-го тысячелетия до н. э. — прежде железо было слишком плохо известно в древнем мире, и окраинный народ не стал бы придумывать для него имя.
Словарь отвечает на вопросы — умейте только задавать их. А история подтверждает эти ответы всем своим авторитетом. Она напоминает нам о ираноязычных скифах и сарматах Северного Причерноморья. В последние века до нашей эры и в первые века нашей эры скифо-сарматские племена глубоко проникли на Кавказ. Самый мощный из сарматских племенных союзов — аланы — распространил свое влияние от Молдавии до Закавказья (а часть алан во времена Великого переселения народов добралась и до теперешних Франции. Италии, Испании).
Скифы и сарматы явно «годятся» на роль прародителей осетин. Они были тоже ираноязычны, жили вначале к северу от Кавказа, в большинстве своем были кочевниками и т. д. Подходит? Подходит. Одна «беда»: очень похожи, с точки зрения антропологов, современные осетины на своих нынешних соседей, говорящих на кавказских языках, — чеченцев, кабардинцев, балкарцев, хевсуров.
Что поделаешь — данные антропологии, лингвистики, археологии и других наук, нередко вступают между собой в противоречие — и внутри каждой из этих наук, и на границах одной науки с другими.
пятница, 6 апреля 2012 г.
Документы и источники об истории народов и племен
Документы и источники об истории народов и племен
История каждого этноса — неотъемлемая часть общей истории человечества. Как восстановить путь народа через время, найти его древние корни, старое и новое родство?
Мы в XX веке буквально присутствуем при формировании десятков новых народов. Этнографы с понятным интересом следят за тем, как складывается сегодня из множества народов и племен индонезийская нация. Она еще не сложилась, но многие ученые уверены, что индонезийский метаэтнос станет в конце концов — и не в очень отдаленном будущем обычным этносом, этносоциальной общностью — нацией.
Некоторые исследователи предвидят рождение наций в отдельных африканских странах; но даже если появление единого кенийского этноса можно отнести лишь к сравнительно далекому и довольно проблематичному будущему, то в той же Кении происходит стремительное объединение и превращение мелких племен в довольно крупные народности.
Несколько новых этносов появилось за последний век на территории Советского Союза. Один из примеров — алтайцы, народ, складывающийся из небольших племен и народностей, говоривших на разных языках, уже в советское время (хотя различия в языке у северной и южной групп алтайцев еще очень велики). В Дагестане некоторые совсем маленькие народности, исчислявшиеся сотнями и тысячами человек, слились с более крупными народами этой республики — аварцами, лезгинами, лаками, кумыками.
Ученые исследуют этнические процессы, идущие в наши дни, устанавливают их закономерности, определяют, какие из них могли и должны были действовать сотни и тысячи лет назад. Факты об этнических процессах XIX века мы черпаем из книг ученых, записей путешественников, свидетельств современников. Но чем дальше в прошлое, тем скупее становятся письменные сведения об истории народов. Пока с учеными прошлое говорит со страниц хроник и летописей, дело обстоит еще не так плохо. Нет хроник? Остаются поэмы, законодательные акты и хозяйственные документы. Именно такого рода записи содержат шумерские и вавилонские глиняные таблички, причем материалы бухгалтерского, как мы сказали бы сегодня, учета явно преобладают над всеми остальными. Но даже складские документы многое дают исследователю этногенеза. Ведь уже язык документов сообщает (хотя и не всегда), к какому народу принадлежали те, кто эти документы оставил. Куда хуже положение исследователей, изучающих прошлое народа в пору, когда у него не было письменности или письменных документов сохранилось очень немного. Тут, конечно, порою могут помочь свидетельства соседей, обладавших письменностью, рассказы тех, кто посетил соответствующую страну.
Можно вспомнить, что массой сведений по истории народов Поволжья, Урала и вообще Восточной Европы в раннее средневековье мы обязаны, например, арабским путешественникам. Но такие сведения «со стороны» нередко неверны, всегда отрывочны и весьма неполны. А часто, слишком часто, их и вообще не бывает. Писаную историю народов приходится дополнять, а порою и поправлять этнографии, действующей в союзе с остальными историческими дисциплинами — от археологии до этнической антропологии, в содружестве с лингвистикой и другими науками. А чем дальше в прошлое, тем важнее такое комплексное исследование этногенеза.
Антрополог исследует кости и черепа, восстанавливает облик древнего обитателя той или другой местности, сравнивая этот облик с внешностью представителей современных этносов. связывая прошлое и настоящее.
История каждого этноса — неотъемлемая часть общей истории человечества. Как восстановить путь народа через время, найти его древние корни, старое и новое родство?
Мы в XX веке буквально присутствуем при формировании десятков новых народов. Этнографы с понятным интересом следят за тем, как складывается сегодня из множества народов и племен индонезийская нация. Она еще не сложилась, но многие ученые уверены, что индонезийский метаэтнос станет в конце концов — и не в очень отдаленном будущем обычным этносом, этносоциальной общностью — нацией.
Несколько новых этносов появилось за последний век на территории Советского Союза. Один из примеров — алтайцы, народ, складывающийся из небольших племен и народностей, говоривших на разных языках, уже в советское время (хотя различия в языке у северной и южной групп алтайцев еще очень велики). В Дагестане некоторые совсем маленькие народности, исчислявшиеся сотнями и тысячами человек, слились с более крупными народами этой республики — аварцами, лезгинами, лаками, кумыками.
Ученые исследуют этнические процессы, идущие в наши дни, устанавливают их закономерности, определяют, какие из них могли и должны были действовать сотни и тысячи лет назад. Факты об этнических процессах XIX века мы черпаем из книг ученых, записей путешественников, свидетельств современников. Но чем дальше в прошлое, тем скупее становятся письменные сведения об истории народов. Пока с учеными прошлое говорит со страниц хроник и летописей, дело обстоит еще не так плохо. Нет хроник? Остаются поэмы, законодательные акты и хозяйственные документы. Именно такого рода записи содержат шумерские и вавилонские глиняные таблички, причем материалы бухгалтерского, как мы сказали бы сегодня, учета явно преобладают над всеми остальными. Но даже складские документы многое дают исследователю этногенеза. Ведь уже язык документов сообщает (хотя и не всегда), к какому народу принадлежали те, кто эти документы оставил. Куда хуже положение исследователей, изучающих прошлое народа в пору, когда у него не было письменности или письменных документов сохранилось очень немного. Тут, конечно, порою могут помочь свидетельства соседей, обладавших письменностью, рассказы тех, кто посетил соответствующую страну.
Можно вспомнить, что массой сведений по истории народов Поволжья, Урала и вообще Восточной Европы в раннее средневековье мы обязаны, например, арабским путешественникам. Но такие сведения «со стороны» нередко неверны, всегда отрывочны и весьма неполны. А часто, слишком часто, их и вообще не бывает. Писаную историю народов приходится дополнять, а порою и поправлять этнографии, действующей в союзе с остальными историческими дисциплинами — от археологии до этнической антропологии, в содружестве с лингвистикой и другими науками. А чем дальше в прошлое, тем важнее такое комплексное исследование этногенеза.
Антрополог исследует кости и черепа, восстанавливает облик древнего обитателя той или другой местности, сравнивая этот облик с внешностью представителей современных этносов. связывая прошлое и настоящее.
четверг, 1 марта 2012 г.
Этническое самосознание народа - объективные признаки
Этническое самосознание народа - объективные признаки
Обратимся к признаку этноса, который называют этническим самосознанием. К тому, собственно, что члены каждого народа непременно как-то отделяют свой этнос от всех прочих, а членов его — от представителей других народов (по древнему принципу «мы — они»); к тому, что в каждом народе бытуют представления о его отличиях от других — ближних и дальних.
Все другие признаки этноса явно объективны: территория, язык, даже та общность культуры, в которой проявляется психический склад народа, его душа. А вот этническое самосознание, представления человека о себе и иных, собственном народе и других народах субъективны. То есть они, естественно, могут быть и верными и неверными, справедливыми и несправедливыми, точными и приблизительными, однако так или иначе существуют только в головах людей. Однако существуют реально, впрочем, говоря языком философа, и в безупречной форме. Существуют и оказывают весьма ощутимое влияние на объективные обстоятельства жизни и отдельных людей, и целых коллективов, и народов, и целого мира.В этническом самосознании в любом случае отражаются объективные признаки этноса - от территории и ее природных условий до особенностей психического склада. Однако отражаются, чаще всего, отнюдь не адекватно. Еще не слишком давно чукчи считали, что их отличают от иных народов одежда (у мужчин - кухлянка, у женщин и детей-комбинезон), украшения - подвески из крашеных ремешков, вырезанных из шкуры нерпы, и розетки из бисера. В тот же список включались и особенности жилья - яранги. Сейчас, символами, связанными с национальным самосознанием, стали у чукчей, "кроме родного языка, письменность на нем, наличие собственной художественной литературы, поэзии, профессионального искусства (резьба по моржовой кости, вышивка по меху, свои национальные музыкально-хореографические ансамбли), знание о собственном прошлом, гордость за собственную историю, за своих выдающихся людей и т. д. ".Для старинных китайцев национальной, истинно китайской одеждой был не просто халат, однако халат, запахивающийся слева вправо. И одежда и метод ее запахивания приобрели символическое значение в древнейшие времена. Конфуций, живший в VI веке до н. э., вспоминая одного деятеля прошлого века, писал: "Если бы не он, мы все стали бы носить халаты с полой налево". То есть отказались бы от истинно китайских обычаев, перестали бы даже быть китайцами.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)