Проблемы происхождения народов Кавказа и Закавказья
Кавказ — один из тех регионов нашей страны, которые лучше всего исследованы и антропологами, и археологами, и лингвистами, и историками, и этнографами. Он примыкает к району, где возникли древнейшие государства нашей планеты, и частично входил в их состав и подвергался их влиянию. Кавказ с его географическим положением между Европой и Азией бесчисленное множество раз оказывался местом встречи рас и народов, регионом бурного взаимовлияния и взаимопроникновения культур и взаимодействия языков. Антропологи полагают, что Кавказ был одним из важнейших очагов расообразования. Лингвисты связывают с Кавказом происхождение нескольких групп языков. На Кавказе часто скрещивались пути народов, вышедших даже из весьма далеких от него Центральной Азии и Центральной Европы, не говоря уж о пришельцах с более близких территорий.
Собранные на Кавказе материалы использованы в ряде исторических концепций, привлекающих внимание научного мира.
Известные по Кавказу факты могут служить важным подтверждением представлений об общих закономерностях развития самых различных исторических явлений, встречающихся по всему миру.
Участвовали в обсуждении: М. Г. Абдушелишвили, антрополог; С. А. Арутюнов, энтограф; Г. Б. Джаукян, филолог;
О. М. Джапаридзе, археолог и историк; С. Т. Еремян, Н. Ю. Ломоури — историки.
суббота, 21 апреля 2012 г.
вторник, 10 апреля 2012 г.
Историческая память народа: легенда, былина, миф
Историческая память народа: легенда, былина, миф
Выводы лингвистических исследований нередко вступают в противоречие с археологическими материалами и письменными источниками соседних народов. Так, словарь праславянского языка рисует нам общество более социально развитое, чем данные раскопок и сообщения римских и византийских историков. И восстанавливаемый учеными словарь праиндоевропейского языка также показывает, что говорили на нем в более структурированном обществе, чем то, о каком сообщают археологи, судя по материалам памятников пяти, шеститысячелетней давности.
Нередко с данными антропологии, а то и с материалами лингвистики и археологии спорит и историческая память народа, закрепленная в так называемых этногенетических преданиях. Почти каждый народ умеет сберегать предания о своем происхождении. До появления письменности они передаются из уст в уста. Затем их хранит уже книга. Устная же историческая память народа может проникать в далекое прошлое. Своеобразный рекорд тут поставили полинезийцы. Они помнили наизусть имена своих предков на протяжении по крайней мере последних двух тысяч лет. Жители Маркизских островов умели пересказать свою генеалогию на протяжении ста пятнадцати поколений!
Впрочем, как известно, самая хорошая память имеет свои недостатки. История с полинезийцами показала, что ученые могут быть введены в заблуждение даже такими сказаниями, которые как будто заслуживают самого полного доверия. Последовав за полинезийскими преданиями, рассказывающими о том, как великие тихоокеанские мореплаватели заселяли свои острова — один за другим, причем заселенный первым остров — прародина — был покинут ради новых земель еще двадцать веков назад, исследователи приняли за начало колонизации Полинезии ее теперешними обитателями примерно рубеж нашей эры. Между тем, как показали в конце концов раскопки, праполинезийцы появились на своем «Многоостровье» примерно на тысячу лет раньше. Выяснилось, что на самые первые сорок поколений великих мореплавателей памяти не хватило даже у полинезийцев. Но и две или две с небольшим тысячи лет — фантастически большая «глубина веков» для устной памяти, особенно когда она хранит массу конкретных деталей истории, от тысяч имен действующих лиц до сотен тысяч названий островов, мелей, гор, рифов — вплоть до названия лодок, на которых предки путешествовали с острова на остров.
Обычно, однако, предания куда менее точны и детальны, хуже того, при передаче из уст в уста история, условно говоря, имеет свойство преображаться в литературу, пусть устную, и изменяться уже по ее законам. Вот пример. Русские былины — тоже ведь предания о деяниях предков. Былины донесли до нас из X века образ Владимира I по прозвищу Красное Солнышко, первого киевского великого князя, принявшего христианство. Но по законам развития фольклора на этот образ оказались перенесены черты еще не одного и не двух киевских князей — и не только киевских, — а события, с которыми имя Владимира I связано в былинах, на самом деле происходили не только в его время.
Так, богатыри Владимира сражаются с татарами, на самом деле пришедшими на Русь спустя два с лишним столетия после его смерти. Владимир Мономах, внук византийского императора, победитель половцев, гроза западных соседей, на время собравший под свою власть раздробленную уже Русь, в московской исторической традиции именовавшийся царем (московская и российская корона — шапка Мономаха. а не чья-нибудь еще!), практически целиком слился для народа, судя по былинам, со своим тезкой прадедом.
Но мало и этого. Фольклор не случайно называют концентрированным выражением народной мудрости. Фольклор и мифология не просто включают в себя рассказ об исторических памятных событиях, но производят среди этих событий отбор. Есть вещи, которые народ «не хочет» помнить.
Уж на что, кажется, былинную фигуру представлял собой киевский князь Святослав Игоревич! Гроза Византии, победитель во многих сражениях, рыцарь, оставивший потомкам и гордые слова «мертвые сраму не имут», и память о честных предупреждениях противникам «иду на вы». А вот нет его в былинах, и все тут. Академик Б. А. Рыбаков объясняет это отрицательным отношением русского народа к дальним завоевательным походам, которыми заполнено княжение Святослава.
Владимир I в былины попал, но его завоевательные походы остались за их границами. Он выступает здесь как сторона обижаемая, как тот, на кого нападают, и только (вряд ли понравилось бы это самому воинственному князю Владимиру, немало досаждавшему своим соседям). Народ не одобрял агрессий даже «своего» владыки — и выразил это достаточно ясно. Отечественная исследовательница Р. С. Липец обращает внимание, что в эпосе самых разных народов, в том числе и кочевников, которых часто считают такими воинственными, нередко заметно осуждение даже положительных в общем героев, если они замышляют завоевания. И в результате фольклор, описывая войны, бывшие на самом деле завоевательными, изображает их сугубо оборонительными.
Это примеры того, как искажаются при передаче в эпосе и других видах фольклора исторические факты.
Выводы лингвистических исследований нередко вступают в противоречие с археологическими материалами и письменными источниками соседних народов. Так, словарь праславянского языка рисует нам общество более социально развитое, чем данные раскопок и сообщения римских и византийских историков. И восстанавливаемый учеными словарь праиндоевропейского языка также показывает, что говорили на нем в более структурированном обществе, чем то, о каком сообщают археологи, судя по материалам памятников пяти, шеститысячелетней давности.
Нередко с данными антропологии, а то и с материалами лингвистики и археологии спорит и историческая память народа, закрепленная в так называемых этногенетических преданиях. Почти каждый народ умеет сберегать предания о своем происхождении. До появления письменности они передаются из уст в уста. Затем их хранит уже книга. Устная же историческая память народа может проникать в далекое прошлое. Своеобразный рекорд тут поставили полинезийцы. Они помнили наизусть имена своих предков на протяжении по крайней мере последних двух тысяч лет. Жители Маркизских островов умели пересказать свою генеалогию на протяжении ста пятнадцати поколений!
Впрочем, как известно, самая хорошая память имеет свои недостатки. История с полинезийцами показала, что ученые могут быть введены в заблуждение даже такими сказаниями, которые как будто заслуживают самого полного доверия. Последовав за полинезийскими преданиями, рассказывающими о том, как великие тихоокеанские мореплаватели заселяли свои острова — один за другим, причем заселенный первым остров — прародина — был покинут ради новых земель еще двадцать веков назад, исследователи приняли за начало колонизации Полинезии ее теперешними обитателями примерно рубеж нашей эры. Между тем, как показали в конце концов раскопки, праполинезийцы появились на своем «Многоостровье» примерно на тысячу лет раньше. Выяснилось, что на самые первые сорок поколений великих мореплавателей памяти не хватило даже у полинезийцев. Но и две или две с небольшим тысячи лет — фантастически большая «глубина веков» для устной памяти, особенно когда она хранит массу конкретных деталей истории, от тысяч имен действующих лиц до сотен тысяч названий островов, мелей, гор, рифов — вплоть до названия лодок, на которых предки путешествовали с острова на остров.
Обычно, однако, предания куда менее точны и детальны, хуже того, при передаче из уст в уста история, условно говоря, имеет свойство преображаться в литературу, пусть устную, и изменяться уже по ее законам. Вот пример. Русские былины — тоже ведь предания о деяниях предков. Былины донесли до нас из X века образ Владимира I по прозвищу Красное Солнышко, первого киевского великого князя, принявшего христианство. Но по законам развития фольклора на этот образ оказались перенесены черты еще не одного и не двух киевских князей — и не только киевских, — а события, с которыми имя Владимира I связано в былинах, на самом деле происходили не только в его время.
Так, богатыри Владимира сражаются с татарами, на самом деле пришедшими на Русь спустя два с лишним столетия после его смерти. Владимир Мономах, внук византийского императора, победитель половцев, гроза западных соседей, на время собравший под свою власть раздробленную уже Русь, в московской исторической традиции именовавшийся царем (московская и российская корона — шапка Мономаха. а не чья-нибудь еще!), практически целиком слился для народа, судя по былинам, со своим тезкой прадедом.
Но мало и этого. Фольклор не случайно называют концентрированным выражением народной мудрости. Фольклор и мифология не просто включают в себя рассказ об исторических памятных событиях, но производят среди этих событий отбор. Есть вещи, которые народ «не хочет» помнить.
Уж на что, кажется, былинную фигуру представлял собой киевский князь Святослав Игоревич! Гроза Византии, победитель во многих сражениях, рыцарь, оставивший потомкам и гордые слова «мертвые сраму не имут», и память о честных предупреждениях противникам «иду на вы». А вот нет его в былинах, и все тут. Академик Б. А. Рыбаков объясняет это отрицательным отношением русского народа к дальним завоевательным походам, которыми заполнено княжение Святослава.
Владимир I в былины попал, но его завоевательные походы остались за их границами. Он выступает здесь как сторона обижаемая, как тот, на кого нападают, и только (вряд ли понравилось бы это самому воинственному князю Владимиру, немало досаждавшему своим соседям). Народ не одобрял агрессий даже «своего» владыки — и выразил это достаточно ясно. Отечественная исследовательница Р. С. Липец обращает внимание, что в эпосе самых разных народов, в том числе и кочевников, которых часто считают такими воинственными, нередко заметно осуждение даже положительных в общем героев, если они замышляют завоевания. И в результате фольклор, описывая войны, бывшие на самом деле завоевательными, изображает их сугубо оборонительными.
Это примеры того, как искажаются при передаче в эпосе и других видах фольклора исторические факты.
понедельник, 9 апреля 2012 г.
Язык как история народа
Язык как история народа
Лингвисты прослеживают происхождение и развитие языка на протяжении тысяч лет, находят в нем слова и грамматические конструкции из других языков, устанавливают, где и когда встречались народы. «Язык, язык! Это душа народов. В нем читаются их судьбы! » Так говорит в автобиографии один из подмастерьев «народа языкотворца» — французский поэт Пьер Жан Беранже.
И тут с поэтом целиком согласен ученый. Немецкий филолог и фольклорист XIX века Я. Гримм утверждал, что наш язык в то же время и наша история. Советский ученый В.И. Абаев по существу уточняет это определение, подчеркивая, что язык народа — это «его исторический опыт, обогащенный и зафиксированный в словах—понятиях и грамматических категориях». Человек не только выражает свои мысли с помощью слов; мы и мыслим словами, одними лишь словами, все вокруг нас названо, поименовано: и вещи, и явления природы, и действия. Но с другой стороны, в языке есть слова лишь для тех предметов, действий, событий, с которыми народ — носитель языка так или иначе знаком.
И значит, по словарному составу языка можно судить о жизни и быте народа. И не только о современных жизни и быте. В. И. Абаев, например, в работе «Осетинский язык и фольклор» продемонстрировал, как из языка народа действительно можно извлечь его исторический опыт. Осетины говорят на языке, родственном современному персидскому, таджикскому, афганскому. Соседи осетин — совсем на других языках — кавказских, тюркских. Откуда же в самом сердце горного Кавказа появился осетинский язык? Казалось бы, предки осетин должны были прийти на Кавказ с юго-востока, оттуда, где сейчас живут многие миллионы людей, говорящих на персидском, таджикском, афганском. Но анализ языка показывает, что предки осетин, которые принесли сюда иранскую речь, шли не с юга, а с севера. Это видно, например, по словам неиранского происхождения в сегодняшнем осетинском словаре. К их числу относятся названия граната и верблюда. У южных иранцев, естественно, есть собственные слова для обозначения этих дерева и животного. А осетинам пришлось для этой цели принять в язык чужие слова. Значит, их предки шли из мест, где граната и верблюда не знали. Надо ли доказывать, что такие места лежат к северу, а не к югу от Кавказа? Ирану, даже средневековому, хорошо знаком грозный хищник — лев. А осетины зовут его собственным словом, первоначально обозначавшим совсем другое животное, хоть и не хищное, но тоже грозное — зубра. Значит, не было на родине праосетин львов — иначе не произошло бы такой путаницы. (Кстати, аналогичная история произошла на Руси. Русское слово «слон» образовалось из пришедшего с востока названы льва — «арслан». Русские были тогда мало знакомы и со слоном, и со львом, и никто не заметил переименования.)
Итак, язык позволил уточнить путь праосетин. Может он указать и на образ жизни. Вот, например, слово «кочевать» в осетинском языке резко расширило свое первоначальное значение, стало понятием «жить». Ясно, что такое могло произойти лишь у предков—кочевников.
Когда пришли на Кавказ праосетины? И тут язык способен дать ответ. Они принесли с собой собственное название для железа, значит, переселение состоялось не раньше начала 1-го тысячелетия до н. э. — прежде железо было слишком плохо известно в древнем мире, и окраинный народ не стал бы придумывать для него имя.
Словарь отвечает на вопросы — умейте только задавать их. А история подтверждает эти ответы всем своим авторитетом. Она напоминает нам о ираноязычных скифах и сарматах Северного Причерноморья. В последние века до нашей эры и в первые века нашей эры скифо-сарматские племена глубоко проникли на Кавказ. Самый мощный из сарматских племенных союзов — аланы — распространил свое влияние от Молдавии до Закавказья (а часть алан во времена Великого переселения народов добралась и до теперешних Франции. Италии, Испании).
Скифы и сарматы явно «годятся» на роль прародителей осетин. Они были тоже ираноязычны, жили вначале к северу от Кавказа, в большинстве своем были кочевниками и т. д. Подходит? Подходит. Одна «беда»: очень похожи, с точки зрения антропологов, современные осетины на своих нынешних соседей, говорящих на кавказских языках, — чеченцев, кабардинцев, балкарцев, хевсуров.
Что поделаешь — данные антропологии, лингвистики, археологии и других наук, нередко вступают между собой в противоречие — и внутри каждой из этих наук, и на границах одной науки с другими.
Лингвисты прослеживают происхождение и развитие языка на протяжении тысяч лет, находят в нем слова и грамматические конструкции из других языков, устанавливают, где и когда встречались народы. «Язык, язык! Это душа народов. В нем читаются их судьбы! » Так говорит в автобиографии один из подмастерьев «народа языкотворца» — французский поэт Пьер Жан Беранже.
И тут с поэтом целиком согласен ученый. Немецкий филолог и фольклорист XIX века Я. Гримм утверждал, что наш язык в то же время и наша история. Советский ученый В.И. Абаев по существу уточняет это определение, подчеркивая, что язык народа — это «его исторический опыт, обогащенный и зафиксированный в словах—понятиях и грамматических категориях». Человек не только выражает свои мысли с помощью слов; мы и мыслим словами, одними лишь словами, все вокруг нас названо, поименовано: и вещи, и явления природы, и действия. Но с другой стороны, в языке есть слова лишь для тех предметов, действий, событий, с которыми народ — носитель языка так или иначе знаком.
И значит, по словарному составу языка можно судить о жизни и быте народа. И не только о современных жизни и быте. В. И. Абаев, например, в работе «Осетинский язык и фольклор» продемонстрировал, как из языка народа действительно можно извлечь его исторический опыт. Осетины говорят на языке, родственном современному персидскому, таджикскому, афганскому. Соседи осетин — совсем на других языках — кавказских, тюркских. Откуда же в самом сердце горного Кавказа появился осетинский язык? Казалось бы, предки осетин должны были прийти на Кавказ с юго-востока, оттуда, где сейчас живут многие миллионы людей, говорящих на персидском, таджикском, афганском. Но анализ языка показывает, что предки осетин, которые принесли сюда иранскую речь, шли не с юга, а с севера. Это видно, например, по словам неиранского происхождения в сегодняшнем осетинском словаре. К их числу относятся названия граната и верблюда. У южных иранцев, естественно, есть собственные слова для обозначения этих дерева и животного. А осетинам пришлось для этой цели принять в язык чужие слова. Значит, их предки шли из мест, где граната и верблюда не знали. Надо ли доказывать, что такие места лежат к северу, а не к югу от Кавказа? Ирану, даже средневековому, хорошо знаком грозный хищник — лев. А осетины зовут его собственным словом, первоначально обозначавшим совсем другое животное, хоть и не хищное, но тоже грозное — зубра. Значит, не было на родине праосетин львов — иначе не произошло бы такой путаницы. (Кстати, аналогичная история произошла на Руси. Русское слово «слон» образовалось из пришедшего с востока названы льва — «арслан». Русские были тогда мало знакомы и со слоном, и со львом, и никто не заметил переименования.)
Итак, язык позволил уточнить путь праосетин. Может он указать и на образ жизни. Вот, например, слово «кочевать» в осетинском языке резко расширило свое первоначальное значение, стало понятием «жить». Ясно, что такое могло произойти лишь у предков—кочевников.
Когда пришли на Кавказ праосетины? И тут язык способен дать ответ. Они принесли с собой собственное название для железа, значит, переселение состоялось не раньше начала 1-го тысячелетия до н. э. — прежде железо было слишком плохо известно в древнем мире, и окраинный народ не стал бы придумывать для него имя.
Словарь отвечает на вопросы — умейте только задавать их. А история подтверждает эти ответы всем своим авторитетом. Она напоминает нам о ираноязычных скифах и сарматах Северного Причерноморья. В последние века до нашей эры и в первые века нашей эры скифо-сарматские племена глубоко проникли на Кавказ. Самый мощный из сарматских племенных союзов — аланы — распространил свое влияние от Молдавии до Закавказья (а часть алан во времена Великого переселения народов добралась и до теперешних Франции. Италии, Испании).
Скифы и сарматы явно «годятся» на роль прародителей осетин. Они были тоже ираноязычны, жили вначале к северу от Кавказа, в большинстве своем были кочевниками и т. д. Подходит? Подходит. Одна «беда»: очень похожи, с точки зрения антропологов, современные осетины на своих нынешних соседей, говорящих на кавказских языках, — чеченцев, кабардинцев, балкарцев, хевсуров.
Что поделаешь — данные антропологии, лингвистики, археологии и других наук, нередко вступают между собой в противоречие — и внутри каждой из этих наук, и на границах одной науки с другими.
пятница, 6 апреля 2012 г.
Документы и источники об истории народов и племен
Документы и источники об истории народов и племен
История каждого этноса — неотъемлемая часть общей истории человечества. Как восстановить путь народа через время, найти его древние корни, старое и новое родство?
Мы в XX веке буквально присутствуем при формировании десятков новых народов. Этнографы с понятным интересом следят за тем, как складывается сегодня из множества народов и племен индонезийская нация. Она еще не сложилась, но многие ученые уверены, что индонезийский метаэтнос станет в конце концов — и не в очень отдаленном будущем обычным этносом, этносоциальной общностью — нацией.
Некоторые исследователи предвидят рождение наций в отдельных африканских странах; но даже если появление единого кенийского этноса можно отнести лишь к сравнительно далекому и довольно проблематичному будущему, то в той же Кении происходит стремительное объединение и превращение мелких племен в довольно крупные народности.
Несколько новых этносов появилось за последний век на территории Советского Союза. Один из примеров — алтайцы, народ, складывающийся из небольших племен и народностей, говоривших на разных языках, уже в советское время (хотя различия в языке у северной и южной групп алтайцев еще очень велики). В Дагестане некоторые совсем маленькие народности, исчислявшиеся сотнями и тысячами человек, слились с более крупными народами этой республики — аварцами, лезгинами, лаками, кумыками.
Ученые исследуют этнические процессы, идущие в наши дни, устанавливают их закономерности, определяют, какие из них могли и должны были действовать сотни и тысячи лет назад. Факты об этнических процессах XIX века мы черпаем из книг ученых, записей путешественников, свидетельств современников. Но чем дальше в прошлое, тем скупее становятся письменные сведения об истории народов. Пока с учеными прошлое говорит со страниц хроник и летописей, дело обстоит еще не так плохо. Нет хроник? Остаются поэмы, законодательные акты и хозяйственные документы. Именно такого рода записи содержат шумерские и вавилонские глиняные таблички, причем материалы бухгалтерского, как мы сказали бы сегодня, учета явно преобладают над всеми остальными. Но даже складские документы многое дают исследователю этногенеза. Ведь уже язык документов сообщает (хотя и не всегда), к какому народу принадлежали те, кто эти документы оставил. Куда хуже положение исследователей, изучающих прошлое народа в пору, когда у него не было письменности или письменных документов сохранилось очень немного. Тут, конечно, порою могут помочь свидетельства соседей, обладавших письменностью, рассказы тех, кто посетил соответствующую страну.
Можно вспомнить, что массой сведений по истории народов Поволжья, Урала и вообще Восточной Европы в раннее средневековье мы обязаны, например, арабским путешественникам. Но такие сведения «со стороны» нередко неверны, всегда отрывочны и весьма неполны. А часто, слишком часто, их и вообще не бывает. Писаную историю народов приходится дополнять, а порою и поправлять этнографии, действующей в союзе с остальными историческими дисциплинами — от археологии до этнической антропологии, в содружестве с лингвистикой и другими науками. А чем дальше в прошлое, тем важнее такое комплексное исследование этногенеза.
Антрополог исследует кости и черепа, восстанавливает облик древнего обитателя той или другой местности, сравнивая этот облик с внешностью представителей современных этносов. связывая прошлое и настоящее.
История каждого этноса — неотъемлемая часть общей истории человечества. Как восстановить путь народа через время, найти его древние корни, старое и новое родство?
Мы в XX веке буквально присутствуем при формировании десятков новых народов. Этнографы с понятным интересом следят за тем, как складывается сегодня из множества народов и племен индонезийская нация. Она еще не сложилась, но многие ученые уверены, что индонезийский метаэтнос станет в конце концов — и не в очень отдаленном будущем обычным этносом, этносоциальной общностью — нацией.
Несколько новых этносов появилось за последний век на территории Советского Союза. Один из примеров — алтайцы, народ, складывающийся из небольших племен и народностей, говоривших на разных языках, уже в советское время (хотя различия в языке у северной и южной групп алтайцев еще очень велики). В Дагестане некоторые совсем маленькие народности, исчислявшиеся сотнями и тысячами человек, слились с более крупными народами этой республики — аварцами, лезгинами, лаками, кумыками.
Ученые исследуют этнические процессы, идущие в наши дни, устанавливают их закономерности, определяют, какие из них могли и должны были действовать сотни и тысячи лет назад. Факты об этнических процессах XIX века мы черпаем из книг ученых, записей путешественников, свидетельств современников. Но чем дальше в прошлое, тем скупее становятся письменные сведения об истории народов. Пока с учеными прошлое говорит со страниц хроник и летописей, дело обстоит еще не так плохо. Нет хроник? Остаются поэмы, законодательные акты и хозяйственные документы. Именно такого рода записи содержат шумерские и вавилонские глиняные таблички, причем материалы бухгалтерского, как мы сказали бы сегодня, учета явно преобладают над всеми остальными. Но даже складские документы многое дают исследователю этногенеза. Ведь уже язык документов сообщает (хотя и не всегда), к какому народу принадлежали те, кто эти документы оставил. Куда хуже положение исследователей, изучающих прошлое народа в пору, когда у него не было письменности или письменных документов сохранилось очень немного. Тут, конечно, порою могут помочь свидетельства соседей, обладавших письменностью, рассказы тех, кто посетил соответствующую страну.
Можно вспомнить, что массой сведений по истории народов Поволжья, Урала и вообще Восточной Европы в раннее средневековье мы обязаны, например, арабским путешественникам. Но такие сведения «со стороны» нередко неверны, всегда отрывочны и весьма неполны. А часто, слишком часто, их и вообще не бывает. Писаную историю народов приходится дополнять, а порою и поправлять этнографии, действующей в союзе с остальными историческими дисциплинами — от археологии до этнической антропологии, в содружестве с лингвистикой и другими науками. А чем дальше в прошлое, тем важнее такое комплексное исследование этногенеза.
Антрополог исследует кости и черепа, восстанавливает облик древнего обитателя той или другой местности, сравнивая этот облик с внешностью представителей современных этносов. связывая прошлое и настоящее.
четверг, 1 марта 2012 г.
Этническое самосознание народа - объективные признаки
Этническое самосознание народа - объективные признаки
Обратимся к признаку этноса, который называют этническим самосознанием. К тому, собственно, что члены каждого народа непременно как-то отделяют свой этнос от всех прочих, а членов его — от представителей других народов (по древнему принципу «мы — они»); к тому, что в каждом народе бытуют представления о его отличиях от других — ближних и дальних.
Все другие признаки этноса явно объективны: территория, язык, даже та общность культуры, в которой проявляется психический склад народа, его душа. А вот этническое самосознание, представления человека о себе и иных, собственном народе и других народах субъективны. То есть они, естественно, могут быть и верными и неверными, справедливыми и несправедливыми, точными и приблизительными, однако так или иначе существуют только в головах людей. Однако существуют реально, впрочем, говоря языком философа, и в безупречной форме. Существуют и оказывают весьма ощутимое влияние на объективные обстоятельства жизни и отдельных людей, и целых коллективов, и народов, и целого мира.В этническом самосознании в любом случае отражаются объективные признаки этноса - от территории и ее природных условий до особенностей психического склада. Однако отражаются, чаще всего, отнюдь не адекватно. Еще не слишком давно чукчи считали, что их отличают от иных народов одежда (у мужчин - кухлянка, у женщин и детей-комбинезон), украшения - подвески из крашеных ремешков, вырезанных из шкуры нерпы, и розетки из бисера. В тот же список включались и особенности жилья - яранги. Сейчас, символами, связанными с национальным самосознанием, стали у чукчей, "кроме родного языка, письменность на нем, наличие собственной художественной литературы, поэзии, профессионального искусства (резьба по моржовой кости, вышивка по меху, свои национальные музыкально-хореографические ансамбли), знание о собственном прошлом, гордость за собственную историю, за своих выдающихся людей и т. д. ".Для старинных китайцев национальной, истинно китайской одеждой был не просто халат, однако халат, запахивающийся слева вправо. И одежда и метод ее запахивания приобрели символическое значение в древнейшие времена. Конфуций, живший в VI веке до н. э., вспоминая одного деятеля прошлого века, писал: "Если бы не он, мы все стали бы носить халаты с полой налево". То есть отказались бы от истинно китайских обычаев, перестали бы даже быть китайцами.
суббота, 25 февраля 2012 г.
Много ли среди народов благородных?
Много ли среди народов благородных?
Ах, этот странный соблазн, напоминающий притязания дворян прошлого — отыскать для себя предков познатнее, продлить свой род в глубину веков.
Каждый из нас, право же, знатен до того, что дальше некуда; библейская традиция возводит нас к Адаму и Еве, жившим, по православной версии, семьдесят пять веков назад; по подсчетам одного епископа, принятым англиканской церковью, всего шестьдесят столетий назад; по католическому же варианту и того меньше (на несколько десятилетий), но в любом случае довольно давно.
Эволюционная же теория отпускает нам, по крайней мере, 40—50 тысяч лет, если считать с появления человека современного вида, полтораста тысяч — ежели начать с неандертальца. И, по крайней мере, три миллионолетия назад наши предки выделились в отдельное семейство «человечьих» — гоминид. Рядом с этими сроками периоды существования отдельных народов кажутся мимолетными — при всей относительной устойчивости этнических образований по сравнению со многими другими общественными группировками людей.
Каждый народ имеет право гордиться своей историей — но следует ли относить продолжительность этой истории к числу непререкаемых ее достоинств?
Можно ли сказать, что евреи, армяне или грузины, этносы, известные истории уже много более двух тысяч лет, уже поэтому «лучше» молдаван или русских, история которых как сформировавшихся этносов, безусловно, намного короче? А те в свою очередь «лучше» узбеков, чье формирование как особого этноса завершилось с приобретением общего имени «только» в XVI веке? А узбеки «лучше» хакасов, которым, как сложившемуся народу, всего несколько десятилетий? Не будем же мерить народы по правилам, которые давно устарели даже для отдельных людей.
Своей истории каждого народа предшествует куда более долгая история этносов, в состав которых входили предки людей, в конечном счете, этот народ составивших. И восходит она постоянно, как мы уже напоминали, к рубежу, на коем возникли I-е люди, - рубежу, пролегшему далеко за пределами исторической памяти.И посему одинаково верны утверждения "Нет родовитых народов" и "Все народы родовиты". Нам же, честно говоря, более нравится II-е из них. Любой народ имеет право гордиться тем в своем прошлом, что того заслуживает. Однако это влечет за собою для настоящего патриота и обязанность стыдиться в этом прошлом того, что стыда достойно. Британский автор Г. К. Честертон заметил, что он не может не чувствовать ответственности за дурные действия Великобритании по отношению к Ирландии именно поэтому, что горд некоторыми другими страницами английской истории. И объяснил это, воспользовавшись юридическим языком: нельзя принять наследство и отказаться при этом от выплаты долгов завещателя. Чем длиннее история, тем более в ней страниц не только лишь славных, но еще и достойных сожаления. Основное же - любой народ может гордиться своей историей: древний - древностью собственной, молодой - молодостью; норвежцы как правило с удовольствием вспоминают победоносные походы скандинавских викингов, грабительствовавших на побережьях Европы и Западной Азии, индейцы же славят миролюбие своих предков.А тот, кто пробует подклеить к прошлому собственного народа новые страницы, заполнив их при помощи своего раскованного воображения, похож на дворянина, подделывающего дворянские грамоты. Неминуемое разоблачение фальсификации не прибавит славы самому благородному семейству. Даже если эта фальсификация предпринималась с самыми лучшими намерениями или вообще была плодом союза искреннего заблуждения с невежеством. Тут поневоле вспомнишь помещика из чеховских миниатюр, повесившего у себя дома «фамильные портреты» с надписями «Адам Рубец—Качалов» и «Ева Рубец—Качалова».
Народы же в отличие от дворян не делятся на более или менее благородные в том, аристократическом смысле. Благородны — в значении, которое это слово получило в современном обиходном языке, — должны быть люди, заботящиеся о своем достоинстве и достоинстве своего народа.
воскресенье, 19 февраля 2012 г.
Гугеноты и католики - одна страна много религий
Гугеноты и католики - одна страна много религий
«Это было в ходе войн католиков с гугенотами. Видя, что католики истребляют гугенотов, а гугеноты истребляют католиков, и все это ради веры, отец мой изобрел для себя веру смешанную, позволявшую ему быть то католиком, то гугенотом". Узнаете? Так излагает в "3-х мушкетерах" Мушкетон, верный слуга доблестного Портоса, биографию собственного отца. И продолжает:"Вот он и бродил часто с пищалью на плече за живыми изгородями, окаймлявшими дороги, и, когда замечал одиноко бредущего католика, протестантская вера теперь же одерживала верх в его душе. Он наводил на путника пищаль, - и тот, как вы знаете, расставался с кошельком. Когда же этот достойный человек "встречал гугенота, его немедленно охватывала подобная горячая глубокое чувство к католической церкви, что он легко не понимал, как это четверть часа назад у него имели возможность возникать сомненья в превосходстве нашей святой веры".».
Гражданские войны, сотрясавшие Францию в середине и конце XVI века,— классический пример религиозных войн, а их исследованием и описанием кроме ученых—историков занимались еще и большие писатели, в том числе Бальзак, Мериме, Г. Манн.
И католики, и гугеноты с достойным лучшего применения усердием обрушивались на своих противников, занимаясь взаимоистреблением во славу единственно истинной веры, которой каждый считал свою собственную. Если считал. Потому что немалое число видных деятелей обоих течений в зависимости от политических обстоятельств меняли веру почти так же часто, как усердный отец Мушкетона.
А если приглядеться к бурным событиям XVI века чуть попристальнее, обратить особое внимание не на приключения принцев и маркизов и даже не на бедствия крестьян, а на общественную ситуацию, то на первый план выходят вещи, имеющие к религии весьма слабое отношение. Посудите сами. Открытая борьба католиков с гугенотами продолжалась многие десятки лет. Между тем (приведем цитату из примечаний Проспера Мериме к его повести «Хроника времен Карла IX»), «все население Франции тогда было приблизительно двадцать миллионов человек. Считают, что во время второй гражданской войны число протестантов было не более полутора миллионов. » Так что же, полтора миллиона успешно сопротивлялись восемнадцати с половиной миллионам? Благодаря чему? Цитата из Мериме приведена была в оборванном виде. Окончание последней фразы кое-что проясняет: «Но у тех (протестантов — Авт.') было больше денег, солдат и полководцев». Мериме не только писатель, но и крупный историк—исследователь, да и другие историки согласны с такой статистикой. Однако этот ответ заставляет задать новый вопрос: что же за полтора миллиона человек, если у них «больше денег, солдат и полководцев», чем у католиков, превышающих гугенотов по численности раз в двенадцать? Кто они по своему положению в обществе?
О, конечно, на стороне протестантов оказалась значительная часть высшей знати, и возглавляли эту партию по большей части принцы крови. Но высшей знати на противоположной стороне было еще больше. Значит, дело в другом. Социально-географический анализ показывает: протестанты были сильны в богатых торговых городах запада и юга страны, вспомните хоть Ла-Рошель, которую пришлось осаждать или защищать стольким героям Мериме и Дюма, вплоть до Д’Артаньяна. Гугенотами стали и многие обитатели горных, сравнительно патриархальных районов страны, жители, например, Пиренеев на юге и Севенн на востоке страны. Жанна д’Альбре, мать будущего Генриха IV, правительница Наварры, обращает в протестантство свое горное королевство. Так же поступали некоторые менее знаменитые крупные феодалы. Наконец, распространение новая вера получила и в сельских местностях юга Франции, особенно среди здешнего мелкого дворянства. Понятно, что города давали, прежде всего, деньги, мелкие дворяне и горцы обеспечивали армию боеспособными солдатами, знать же выставляла полководцев с громкими именами. А теперь вспомним слова Ф. Энгельса о средневековых народных движениях. «Чувства масс вскормлены были исключительно религиозной пищей; поэтому, чтобы вызвать бурное движение, необходимо было собственные интересы этих масс представлять им в религиозной одежде». И любое политическое течение в феодальной и позднефеодальной Европе приобретало религиозную оболочку.
Протестантизм во Франции стал в XVI веке формой союза части буржуазии с обуржуазившимся дворянством и стремившимися к самостоятельности крупными феодалами, — союза, противостоящего объединению ослабленной центральной власти с католической церковью и наиболее реакционными феодальными группировками. Выражало в какой-то мере гугенотство и национальные устремления многих жителей южных территорий страны, которые, собственно говоря, не принадлежали пока к только еще складывающемуся общефранцузскому этносу.
Словом, маски католиков и гугенотов скрывали за собой лица противостоящих социальных и этнических группировок, часто достаточно зыбких, — скрывали не только друг от друга, но и от самих себя. Ситуация, характерная отнюдь не для одной лишь Франции XVI века. Всякая религиозная война бывает вызвана глубокими социальными причинами, это всегда столкновение экономических и политических интересов — классов, общественных слоев, социальных групп, а сверх того, нередко, и выражение этнического конфликта.
Среди разожженных европейцами религиозных войн на первое место могут претендовать по своему масштабу крестовые походы. И опять-таки: религиозные мотивы были призваны прежде всего, привлечь к походу массы; но те, кто затеял эту кровавую экспансию, похоже, в большой степени отдавали себе отчет в сути происходящего. Во всяком случае, папа Урбан VI не только говорил о недопустимости того, чтобы святыми местами владел «народ персидского царства, народ проклятый, чужеземный, далекое от бога отродье, сердце и ум которого не верит в господа, но и утверждал, что Европа не в состоянии прокормить своих обитателей. И действительно, тогда западногерманские страны переживали кризис, связанный с относительным перенаселением. Да к тому же тороватые купцы торговых городов, отрезанные арабским морским флотом от богатейших восточных рынков, жаждали власти нал «средиземными» просторами и торговыми путями. В течение двух с лишним сотен лет лилась кровь — не только европейцев, стремившихся к «гробу господню», нс только арабов и тюрок, мешавших занять земли, где этот гроб якобы находился, но и византийцев, мимоходом разгромленных крестоносцами.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)